Это один из самых сложных вопросов, с которыми сталкиваются все, кто вообще прикасается к теме эмоционального развития детей.
Главное опасение, которое возникает, когда речь заходит о выражении эмоций – вот я сейчас ему позволю, и он будет всегда все вокруг крушить-ломать-рушить, будет плевать в глаза своим и чужим, бросаться машинками и людьми.
И ловушка тут в том как раз, что нам видится, что на этом развитие и заканчивается. Что вот он – этот ребенок – научился орать дурниной и швырять тарелку об пол, и оно в нем навсегда и навеки, и если сейчас незамедлительно это не пресечь, не прекратить, а в гуманных случаях – не выучить, как можно (если он «как нельзя» – наказывать, а если «как можно» – то молодец, конечно, похвалить и закрепить), то все, пиши пропало. Незачет тебе по материнству и два по экзамену на жизнь.
Но отличная новость в том, что наше эмоциональное развитие – это долгий и многоступенчатый процесс. Это даже если не брать в расчет созревание мозга физически, а говорить только и исключительно про созревание эмоциональных процессов.
И выражение эмоции – первая, самая низенькая ступенька на нем. К чему приводит возможность выразить эмоцию и дать ей сделать ту работу, которую она и рождена в нас сделать? К высвобождению ее энергии (а если мы говорим о незрелых детях, то часто энергии разрушительной :)). Так машина на стартовой линии жжет резину об асфальт, крутя колесами на месте. Пустите ее – она помчится. Ко второй ступеньке. К возможности эмоцию назвать. Ооооо, это не так просто, как вам кажется. Отличите ярость от жажды справедливости? Грусть от боли утраты? Радость от счастья? Скуку от тоски? Печаль от злости? Вину от благодарности? Стыд от стеснения? Агаааа. Вот и я говорю. Вокабуляр, знакомство с именами эмоций – это не картотека и описания. Это и-ден-ти-фи-ка-ци-я. Имея возможность выразить и назвать эмоцию, мы открываем дверь в чувствование. Это и есть третья ступень. Ведь сам факт наличия в нас эмоции не означает, что мы ее чувствуем. Это заряд, сгусток гормонов, нейромедиаторов, импульсов, которые и есть суть та энергия, которая дана для того, чтобы эмоция сделала свою работу: чтобы тревога нас остановила, стремление к контакту двинуло нас восстанавливать близость, фрустрация повернула нас в поиски того, как ситуацию изменить и исправить, забота смягчила наши руки и голос, полилась из нас нежными объятиями, а то и молоком…
После чувствования мы получаем возможность сначала с помощью наших родителей, а потом и самостоятельно – эмоции смешивать. Что мы не чувствуем, то мы не можем смешивать. Что мы не осознали, мы не прочувствовали, что мы не выразили, мы заперли. Только чувствуя разные эмоции, мы можем видеть их одновременное в нас возникновение. Только пройдя по всем предыдущим ступенькам, мы можем оказаться здесь, в смешивании, в интеграции.
И слова «эй, тетенька, не дымите нам тут своей сигаретой, у нас тут дети…» (вспоминаю один из давних разговоров о том, как проявить свой протест) – это как раз не про недопустимое выражение эмоции, а про смешивание, когда с одной стороны мы в ярости, что на наших детей дымят, мы полны фрустрации и стремимся защитить себя и детей, готовые вступить в сражение, с другой, мы стремимся к цивилизованному поведению, в нас есть тревога о том, что в обществе вообще-то на незнакомых не кидаются, что это правонарушение, что дело может кончиться неприятностями для нас – все эти импульсы, действуя на нас одновременно с разных сторон, как канаты, создают натяжение, удерживающее нас в равновесии. И мы находим в себе силы просто словами через рот сказать «эй, тетенька…».
И это как раз тот этап, на котором мы не увидим мир взрослых, но несдержанных и импульсивных, но увидим мир, в котором не будет черно-белого мышления, в котором не будет «наших» и «не наших», где свобода выражать себя будет охраняться заботой о свободе выражения для других, об их праве это делать. Цитируя Жана Жака Руссо: свобода одного заканчивается там, где начинается свобода другого, – мы можем переиначить его на свой лад. Свобода выражения эмоции будет заканчиваться там, где это выражение причиняет вред другим людям и сталкивается с их свободой делать то же самое. «Да, злиться можно, но бить сестренку недопустимо» – оно же как раз про это, а не про то, что «круши все, до чего дотянешься – ты свободен выражать себя». Свободен, да. От сих до сих. Пока все целы.
Что же с выражением эмоций? Вернемся по нашей лестнице к ее началу.
У заблокированного выражения эмоции есть своя цена. Мы видим вначале дисфункцию эмоции. Она не может сделать то, что сделать должна. Фрустрация протухает внутри нас, смердит и булькает зловонием, выплескиваясь агрессией или самоатакой, например. Тревога рассеивается страхами и фобиями, оборотнем превращается в погибельную адреналиновую зависимость. Неудовлетворенное стремление к контакту ввергает нас то в ярость, то в заискивание.
Дисфункциональная эмоция выкручивается и выворачивается так, что ее и не узнать, она искажается и переносится на другие объекты и криво отражается в черных зеркалах. Стремление к близости, не удовлетворенное теми, кого мы любим, делает нас коллекционерами-невротиками, нарциссами, толкает нас в промискуитет и поиски хоть каких-нибудь связей, лишь бы только связей, в признание толпой, в обожание тех, кого мы даже не видим за светом софитов, в собирание лайков и сердечек, «пальцев вверх» и подписчиков, не для рекламы и чтобы заработать миллион, а ради вот этого вот разбрызганного стремления к близости.
Не находя выражения, эмоция притупляется, но это невозможно только для горя, например, или только для боли утраты, для злости и ярости, желания отомстить и вершить возмездие. Или все, или ни одной. И если невозможно выражать эмоции, есть категорический запрет, все вокруг шикают и фыркают, немедленно прерывают контакт, отвергают, выставляют на балкон («нам не нужен такой мальчик, мы этого мальчика на мороз отправим, а нашего чудесного оттуда заберем», во взрослом возрасте переплавленное в подстройки, в бесконечную текучесть аморфного тела и аморфного духа, в котором ни стержня, ни опоры, ни принципов, ни силы), притупляются все. И человек оказывается в депрессии, сером тумане, липком дегте, из которого ни ногу не вынуть, ни руку.
А потеряв самые уязвимые эмоции: заботу, благодарность, нежность, наполненность, счастье, наконец, тщетность, – человек утрачивает адаптивность, что выставляет трагические декорации. Все готово к развороту трагедии. Это не «последняя капля» вытаскивает реквизит на сцену. Там все уже готово. Она лишь выпинывает на готовую сцену, в готовые декорации, к готовым статистам главного артиста. И следует взрыв. Вот вам и цена. Вот вам и чек на оплату.
Понятно, что я описываю каждую ступень в крайнем ее проявлении, однако же, как вы понимаете, дело не в том, что в итоге, повзрослев, мы страдаем от пониженной самооценки или прибавку к зарплате попросить не можем, хотя давно заслужили. Это самое малое.
Импульсивность, невозможность видеть картину с разных ракурсов, категоричность, жестокость, неспособность учиться на своих ошибках, принимать на себя ответственность, делать выводы, искать другие варианты, принимать в расчет чужие чувства, эмоции, жизнь, незнакомство с собой настоящим, а есть ли я вообще, настоящий-то – оно все оттуда, от эмоционального застревания. Мне такая перспективка не очень… А вам?
Эмоционального здоровья нам и нашим детям, именно им предстоит изменить этот мир. По-настоящему изменить.
Главное опасение, которое возникает, когда речь заходит о выражении эмоций – вот я сейчас ему позволю, и он будет всегда все вокруг крушить-ломать-рушить, будет плевать в глаза своим и чужим, бросаться машинками и людьми.
И ловушка тут в том как раз, что нам видится, что на этом развитие и заканчивается. Что вот он – этот ребенок – научился орать дурниной и швырять тарелку об пол, и оно в нем навсегда и навеки, и если сейчас незамедлительно это не пресечь, не прекратить, а в гуманных случаях – не выучить, как можно (если он «как нельзя» – наказывать, а если «как можно» – то молодец, конечно, похвалить и закрепить), то все, пиши пропало. Незачет тебе по материнству и два по экзамену на жизнь.
Но отличная новость в том, что наше эмоциональное развитие – это долгий и многоступенчатый процесс. Это даже если не брать в расчет созревание мозга физически, а говорить только и исключительно про созревание эмоциональных процессов.
И выражение эмоции – первая, самая низенькая ступенька на нем. К чему приводит возможность выразить эмоцию и дать ей сделать ту работу, которую она и рождена в нас сделать? К высвобождению ее энергии (а если мы говорим о незрелых детях, то часто энергии разрушительной :)). Так машина на стартовой линии жжет резину об асфальт, крутя колесами на месте. Пустите ее – она помчится. Ко второй ступеньке. К возможности эмоцию назвать. Ооооо, это не так просто, как вам кажется. Отличите ярость от жажды справедливости? Грусть от боли утраты? Радость от счастья? Скуку от тоски? Печаль от злости? Вину от благодарности? Стыд от стеснения? Агаааа. Вот и я говорю. Вокабуляр, знакомство с именами эмоций – это не картотека и описания. Это и-ден-ти-фи-ка-ци-я. Имея возможность выразить и назвать эмоцию, мы открываем дверь в чувствование. Это и есть третья ступень. Ведь сам факт наличия в нас эмоции не означает, что мы ее чувствуем. Это заряд, сгусток гормонов, нейромедиаторов, импульсов, которые и есть суть та энергия, которая дана для того, чтобы эмоция сделала свою работу: чтобы тревога нас остановила, стремление к контакту двинуло нас восстанавливать близость, фрустрация повернула нас в поиски того, как ситуацию изменить и исправить, забота смягчила наши руки и голос, полилась из нас нежными объятиями, а то и молоком…
После чувствования мы получаем возможность сначала с помощью наших родителей, а потом и самостоятельно – эмоции смешивать. Что мы не чувствуем, то мы не можем смешивать. Что мы не осознали, мы не прочувствовали, что мы не выразили, мы заперли. Только чувствуя разные эмоции, мы можем видеть их одновременное в нас возникновение. Только пройдя по всем предыдущим ступенькам, мы можем оказаться здесь, в смешивании, в интеграции.
И слова «эй, тетенька, не дымите нам тут своей сигаретой, у нас тут дети…» (вспоминаю один из давних разговоров о том, как проявить свой протест) – это как раз не про недопустимое выражение эмоции, а про смешивание, когда с одной стороны мы в ярости, что на наших детей дымят, мы полны фрустрации и стремимся защитить себя и детей, готовые вступить в сражение, с другой, мы стремимся к цивилизованному поведению, в нас есть тревога о том, что в обществе вообще-то на незнакомых не кидаются, что это правонарушение, что дело может кончиться неприятностями для нас – все эти импульсы, действуя на нас одновременно с разных сторон, как канаты, создают натяжение, удерживающее нас в равновесии. И мы находим в себе силы просто словами через рот сказать «эй, тетенька…».
И это как раз тот этап, на котором мы не увидим мир взрослых, но несдержанных и импульсивных, но увидим мир, в котором не будет черно-белого мышления, в котором не будет «наших» и «не наших», где свобода выражать себя будет охраняться заботой о свободе выражения для других, об их праве это делать. Цитируя Жана Жака Руссо: свобода одного заканчивается там, где начинается свобода другого, – мы можем переиначить его на свой лад. Свобода выражения эмоции будет заканчиваться там, где это выражение причиняет вред другим людям и сталкивается с их свободой делать то же самое. «Да, злиться можно, но бить сестренку недопустимо» – оно же как раз про это, а не про то, что «круши все, до чего дотянешься – ты свободен выражать себя». Свободен, да. От сих до сих. Пока все целы.
Что же с выражением эмоций? Вернемся по нашей лестнице к ее началу.
У заблокированного выражения эмоции есть своя цена. Мы видим вначале дисфункцию эмоции. Она не может сделать то, что сделать должна. Фрустрация протухает внутри нас, смердит и булькает зловонием, выплескиваясь агрессией или самоатакой, например. Тревога рассеивается страхами и фобиями, оборотнем превращается в погибельную адреналиновую зависимость. Неудовлетворенное стремление к контакту ввергает нас то в ярость, то в заискивание.
Дисфункциональная эмоция выкручивается и выворачивается так, что ее и не узнать, она искажается и переносится на другие объекты и криво отражается в черных зеркалах. Стремление к близости, не удовлетворенное теми, кого мы любим, делает нас коллекционерами-невротиками, нарциссами, толкает нас в промискуитет и поиски хоть каких-нибудь связей, лишь бы только связей, в признание толпой, в обожание тех, кого мы даже не видим за светом софитов, в собирание лайков и сердечек, «пальцев вверх» и подписчиков, не для рекламы и чтобы заработать миллион, а ради вот этого вот разбрызганного стремления к близости.
Не находя выражения, эмоция притупляется, но это невозможно только для горя, например, или только для боли утраты, для злости и ярости, желания отомстить и вершить возмездие. Или все, или ни одной. И если невозможно выражать эмоции, есть категорический запрет, все вокруг шикают и фыркают, немедленно прерывают контакт, отвергают, выставляют на балкон («нам не нужен такой мальчик, мы этого мальчика на мороз отправим, а нашего чудесного оттуда заберем», во взрослом возрасте переплавленное в подстройки, в бесконечную текучесть аморфного тела и аморфного духа, в котором ни стержня, ни опоры, ни принципов, ни силы), притупляются все. И человек оказывается в депрессии, сером тумане, липком дегте, из которого ни ногу не вынуть, ни руку.
А потеряв самые уязвимые эмоции: заботу, благодарность, нежность, наполненность, счастье, наконец, тщетность, – человек утрачивает адаптивность, что выставляет трагические декорации. Все готово к развороту трагедии. Это не «последняя капля» вытаскивает реквизит на сцену. Там все уже готово. Она лишь выпинывает на готовую сцену, в готовые декорации, к готовым статистам главного артиста. И следует взрыв. Вот вам и цена. Вот вам и чек на оплату.
Понятно, что я описываю каждую ступень в крайнем ее проявлении, однако же, как вы понимаете, дело не в том, что в итоге, повзрослев, мы страдаем от пониженной самооценки или прибавку к зарплате попросить не можем, хотя давно заслужили. Это самое малое.
Импульсивность, невозможность видеть картину с разных ракурсов, категоричность, жестокость, неспособность учиться на своих ошибках, принимать на себя ответственность, делать выводы, искать другие варианты, принимать в расчет чужие чувства, эмоции, жизнь, незнакомство с собой настоящим, а есть ли я вообще, настоящий-то – оно все оттуда, от эмоционального застревания. Мне такая перспективка не очень… А вам?
Эмоционального здоровья нам и нашим детям, именно им предстоит изменить этот мир. По-настоящему изменить.